Павел потребовал встречи в новогоднюю ночь, и Дина согласилась, хотя три года не произносила его имени вслух. Она выносила предательство как болезнь — вырезала, облучала, заедала таблетками, верила, что здорова. А теперь стояла у окна кафе, глядя, как он курит на морозе без шапки и перчаток, хотя никогда не пробовал сигареты. Бывший муж сильно похудел, в старом свитере, который она ему дарила, и когда наконец заговорил, признался в том, от чего у Дины поехало всё внутри: ребёнок, ради которого он ушёл, родился на двадцать четвёртой неделе и прожил две недели. Дина бежала в туалет, рвала фруктовым чаем, а он следовал за ней с влажными салфетками из её сумки, — знал, что она носит. Она не просила о прощении, не хотела объяснений, хотела лишь, чтобы он исчез, как исчез три года назад. Но Павел не исчез. Он отвёз её домой, выгулял собаку, оставил записку о том, что приедет к шести утра. И приехал.

Дина жила в квартире, где почти не осталось следов их совместной жизни — новый диван, выдранные гвозди, залепленные наклейками с кошечками. Она спала в маленькой комнате, работала дома, переводила детские энциклопедии, готовилась к материнству, которое ждала десять лет. Павел вторгался в это существование тихо, почти невидимо: выводил Кнопу, приносил двухлитровые бутылки воды — ей нельзя поднимать тяжесть, — покупал клубнику зимой и пармезан, который она любила. Он знал, когда заканчиваются йогурты, и появлялся с новыми до того, как она сама заметила нехватку. Дина принимала это молча, не благодарила, не ругалась, пряталась в спальню, когда слышала ключ в замке. Её подруга советовала пользоваться помощью и не напрягаться, но Дина чувствовала, как обида, которую она приняла за равнодушие, просыпается при каждом его взгляде, при каждом запретном «Динь».

Она ехала с ним на УЗИ, молча теребя шапку, и когда врач подтвердил: в матке, срок пять недель, один ребёнок, — она на мгновение повернула к нему снимок, забыв себя. Павел коснулся пятнышка на бумажке, и она отдёрнула, посмурнев. Потом позволила отвезти на анализы, позволила подать руку, когда токсикоз выкручивал желудок, позволила купить ей завтрак после процедуры. Она говорила себе, что это для ребёнка, что безопасность важнее гордости, что Павел — лишь перевозчик и выгульщик собаки. Но по ночам она ловила себя на мысли: ел ли он сам, и злилась на эту мысль так, что тошнило снова. Дина не знала, что он ходил к психотерапевту полтора года, чтобы выдержать её отказ. Не знала, что он готовился к чистилищу, а не к раю. Знала только, что его запасной ключ лежит в её комоде, и что однажды утром, проснувшись, она услышит скрип замка — и сердце её сожмётся от того, что она уже не может определить: от ненависти или от чего-то другого, что она вырезала, но не выжгло до конца.