Серёгин сидит в грузовом отсеке Ан-12, проклиная друзей военных, которые втолкнули его в стройбат вместо ВДВ. Рядом дрыхнет помятый лейтенант Морозов, а напротив молчит Максим — такой же обманутый призывник. Самолёт трясёт, пахнет керосином и металлом, и только шёпот Максима наводит на мысль: этот лейтенант спрашивал не про стройку, а про ночное ориентирование, маскировку и скотобойню. Потом жара Ташкента, КПП с солдатом, который автоматом не шутит, и въезд в часть, где бегают не с лопатами, а с пулемётами и бронежилетами. В бане — стрижка под ноль, укол в плечо без объяснений, выдача формы и первый урок: подшивать подворотничок иглой, пока пальцы не закровоточат. А вечером в столовой Серёгин тянется к ложке раньше команды — и ловит первый удар.

Серёгин привык драться не по правилам, где проигравший остаётся лежать. Он умеет ждать, прикидывать, наносить первый удар там, где не ждут. Армия для него — не служба, а срок, который надо отбыть, не сломавшись и не прогнувшись. Он не верит в воспитание кулаками, но верит в то, что показать слабость — значит пригласить давить дальше. Морозов, этот вечно недосыпающий лейтенант с перегаром и орденом, смотрит на него иначе, чем на остальных: не как на срочника, а как на вещь, которую надо примерить — сгодится или нет. Серёгин чувствует это и ненавидит, потому что узнаёт: так же смотрели на него и в прошлой жизни, откуда он ушёл, чтобы начать заново.

Ночные марши, санчасть, кровать на плечах в темноте, сержанты, прикидывающиеся ранеными, — всё это только начало. Серёгин уже понял, что здесь не учат строить, здесь ломают, чтобы собрать по-своему, и каждый день — проверка, выдержит или сломается. Морозов знает про его липовое дело, молчит, но использует. Сержанты ждут, когда можно будет наказать за любую мелочь. А Серёгин лежит в темноте казармы, слушает чужое дыхание и понимает, что выигранный бой — не победа, а приговор. Теперь за ним будут смотреть все, и каждый следующий шаг придётся доказывать заново.