Касьян приехал в Менск по воле дядьки, но вместо княжьего двора остановился у заброшенного терема на окраине. Польская вдова продавала дом после гибели мужа от разбойников, и дядька Савелий, ратник в одной сорочке, торопливо стучал в резные ворота, пока Коська шептал ему про пять спрятанных гривен. Ночью, когда все уснули после солёной рыбы, парень вышел во двор помочь яблоне и услышал за забором голоса. Три тати лезли через забор, один уже заряжал арбалет. Касьян успел выхватить свой арбалет из-под телеги и выстрелить в темноту, куда показалось движение. Собака Вавель кинулась на грабителей, получив стрелу в грудь, а Коська, натягивая тетиву зубами и ногой, подстрелил ещё двоих, пока дядька в полном доспехе мчался к нему с мечом.

Касьян — не тот, кем кажется. За тринадцать лет он успел побыть свидетелем убийства матери, отомстить бандитам, раскопать их клад и притвориться, что нашёл отцову захоронку. Он привёз с собой из будущего знания, которые выдаёт случайно: лечит кухаря от инсульта ударом в солнечное сплетение, предлагает настойку красных сосновых шишек, называет болезнь по-латыни. Парень не жаждет службы князю и не верит дядькиным вершинам. Ему нужно учиться зельеварению у настоящей хельги, а не варить козью кашу, тренировать тело и меткость, найти время для магического образования, которое бабка Ульяна начала в деревне. Но в чужом времени приходится приспосабливаться, притворяться, молчать про происхождение и надеяться, что очередная выдумка не выдаст его.

Княжий лекарь Язеп, услышав о случае с кухарем, проверил его дар и взял в ученики, не подозревая, откуда тот знает про аспирин и квас из хвои. Теперь Коська ходит в синем, а не в красном, живёт в купленном тереме, а не в людской, и каждое утро приходит к детинцу с петухами. Но один из разбойников сбежал, второй труп остался неопознанным, и клад, выкопанный на погосте под крестом рабе божьему Фоме, висит в старом вороньем гнезде, ожидая, когда за ним вернутся бандиты. Дядька Савелий гордится племянником, князь Остей ждёт новых татей на кол, а Касьян понимает, что каждый его следующий шаг в четырнадцатом веке может стать последним — достаточно одной ошибки в рецепте или одного взгляда в не то время.