Валерия Минора Вита потеряла способность выносить здоровых детей, половину правого лёгкого и всякую веру в то, что бюрократия спасёт от чумы. За сорок лет практики она обменяла эмпатию на профессиональное спокойствие, а здоровый сон — на умение вскрывать трупы в полутьме зачумлённых домов. Но в крепости Тир, среди обугленных стен и выжженных тел, медик-прима впервые почувствовала, как дрожат её пальцы, сжимающие скальпель. Не от усталости. От того, что болезнь остановилась слишком внезапно, слишком чисто — словно кто-то заплатил за прекращение эпидемии ценой, которую Вита ещё не умеет оценивать.

Вита привыкла быть недвижимой опорой среди чужого страха. Школа Мэй выдрессировала в ней целительницу без слёз и без смеха: будь спокойна, будь ровна, будь уверена. Этот код держал её в трёх покрытых полотном детских телах, в доме коменданта, который умер не от чумы, а от сердца, не выдержавшего чего-то другого. Но код молчит, когда выжившие в крепости покрываются чешуёй, которую пытаются срезать собственными кинжалами. Молчит, когда мальчишка с белыми волосами и чёрными глазами кочевника взмывает в воздух с боевым кличем, быстрее любого легионера. Вита лечит, фиксирует, скрывает дрожь — и всё чаще ловит себя на том, что считает биение пульса в собственных пальцах, прежде чем коснуться пациента.

Комендант крепости умер, но его сделка с тьмой пережила его — чума ушла, оставив после себя нечто иное. Те, кто остался жив, несут на себе след сделки, которую не заключали. Вита должна понять, что это за след — прежде чем легионы империи решат, что проще сжечь крепость со всеми внутри, чем разбираться. Она уже обманула приказ командующего легиона, уже вошла в стены, куда медиков не пускали, уже приготовила лекарство из крови того самого степного мальчишки и собственной магии. Отступить означало бы признать, что сорок лет борьбы за человеческие жизни можно свести к галочке в протоколе сгорания. Вита не отступает. Она идёт к следующему пациенту, маска плотно прилегает к лицу, а руки — пока — не дрожат.