Таисия Картамазова просыпается в чужой комнате, прикованная наручниками к кровати, и первое, что она понимает — воздух здесь пахнет не детдомовской хлоркой, а приторной сладостью дешёвых благовоний и чужим страхом. Её голова раскалывается, в венах тлеет странный жар, а мысли расплываются, словно кто-то подмешал в кровь расплавленный свинец. Ещё несколько часов назад она танцевала в актовом зале детдома в коротком атласном платье, пытаясь доказать Яну, что между ними больше, чем братство сирот. Теперь же её ладони скользят по холодному металлу изголовья, и единственный голос в голове — собственный, шепчущий имя лучшего друга, который не пришёл.

Её похитили прямо со двора, под прикрытием хэллоуинской музыки и криков. Тот, кто это сделал, действовал быстро, профессионально, без лишних слов — не как ревнивый Лёха Костыль, который минутой раньше прижимал её к колонне в зале, и не как изменившийся Ян, ушедший утром в чёрной машине и вернувшийся с чужой девицей под руку. Третий игрок вступил в игру, и Тася понимает это даже сквозь лихорадочный туман. Детдом, который она считала последним оплотом, оказался прозрачным: Костыль-старший купил директрису, Лёха купил её покорность, а кто-то ещё купил право забрать её ночью, как вещь.

Она не знает, где находится — в подвале клуба или в каком-то другом месте, где стены обиты поролоном под бархатом, чтобы глушить крики. Она не знает, зачем ей понадобился этот наряд Чёрной Кошки, который теперь сидит на ней как насмешка, и зачем кто-то стал так методично ломать то, что в ней осталось от матери — упрямство, злость, способность кусаться до последнего. Тася чувствует, как страх подступает к горлу, но она давит его вниз привычкой, выработанной в приюте: плакать нельзя, плакать — роскошь. Её пальцы сжимают металл туже, и она ждёт, кто войдёт в дверь, — тот, кто заплатил за право на неё, или тот, кто пришёл её добить.