Глеб лежит на груде тряпок и смотрит в белый потолок с трещиной над окном. Ещё минуту назад он тянулся к одиннадцати тонким ниточкам — связям с учениками, — пытаясь вытянуть из них излишки праны, чтобы дети не сгорели изнутри от собственного тепла. Система кричала о неминуемом откате, о закрытии канала, а он тянул до последнего, пока вакуум в его Средоточии не обернулся волной обратного удара. Теперь мальчишки скачут по лестнице, радостные, живые, а он не может пошевелиться и не знает, выжили ли трое, которых он выбрал для первого риска, — не загорелись ли они после того, как он отключился.

Мороз отступил неожиданно, словно его и не было. Но Глеб помнит слова Куцего: Костолом возвращается. Он помнит труп у стены со сломанной рукой, запах антрацита, который спас угольщика и его подмастерья, и чёрный дым, который полз по крышам вместо того, чтобы уходить в небо. Город дышит углём и ложной передышкой. Глеб создал школу ушу в обрывке полотенца с кухонным ножом, посвятил первых учеников, разблокировал им Средоточия — а теперь должен доказать, что это не шутка и не последний порыв умирающего. Потому что если он не сможет повторить, не сможет научить, не сможет защитить — то белые полоски ткани на поясах останутся единственным, что он дал этим детям.

Глеб встал, пошатнувшись, и открыл дверь. На улице серый рассвет пробивается сквозь сажу, и куда-то там, за дымом, солнце всё ещё встаёт. Он пойдёт к артели угольщиков, потому что запасы кончились, и пойдёт к другим беспризорникам, потому что Костолом придёт снова — а значит, кому-то нужно успеть предупредить. Он не знает, хватит ли у него Очков Наставления, хватит ли слов, хватит ли сил в теле, которое ещё помнит удар о стену. Но он уже выбрал этот мир вместо своего, и теперь должен сделать так, чтобы свет в окнах этих детей не погас.