Том вышел из Пирамиды Семи Огней с пятнадцатым уровнем и шестью нераспределёнными баллами умений, но радости это не принесло. Перед ним стояла куда более сложная задача — провести свою банду бывших врагов через Развалины Кицума, чтобы получить пропуск в Большой Дар-Огар. Союз с Эрни, Санчезом и Тихим держался на взаимном недоверии и угрозах, а единственный потенциальный помощник — полуголум Андрей — скатывался в безумие, унося с собой тайны своего невозможного пятидесятого четвёртого уровня. Том распределил баллы в «Мёртвую Силу» и «Знак Крови», рискуя превратить союзников в кровожадных маньяков, а оставшиеся четыре вложил в «Слабую Паутину Власти» — способность контролировать волю других, которую он испытал на спящем Санчезе, не уверенный, сработала ли она вообще.

Том никогда не был настоящим воином. Его сила — в баффах, в усилении других, в хитрых комбинациях чар, а не в прямом столкновении. Он привык считать, просчитывать, искать выгоду, но вынужденный союз с убийцами и предателями требовал от него другого — постоянного напряжения, готовности нанести удар первым или предать, пока не предали его. Эта привычка к расчёту стала и его защитой, и ловушкой: чем дальше он заходил в манипуляции, тем сложнее было отличить, где кончается игра ради выживания и начинается то, ради чего уже не стоит жить. Андрей, некогда земляк, теперь полуголум с деревянными масками на стенах и ненавистью к богам, служил зеркалом, в котором Том не хотел узнавать себя.

В Развалинах Кицума их ждали призраки — не просто монстры, а копии бывших товарищей, улыбающиеся мёртвые лица Аньки, Иваныча, Самбулата, воскрешённые чужой магией для охоты на живых. Шаманы Голумов призывали автарка Гудмора, истощая собственную жизнь, а другие земляне, оказавшиеся в Дар-Огаре раньше, шли по тому же пути, с теми же целями, с той же ненавистью. Мастера в красной броне, появившиеся на пороге перехода, не спасали — лишь подгоняли беглецов, и их присутствие обещало не порядок, а новый виток насилия. Том рисковал потерять не только жизнь в этой локации, но и что-то важнее — остатки уверенности, что он всё ещё отличается от тех, с кем вынужден был идти.